Свой конечный путь Эдвард преодолел не испытывая особых затруднений и проблем. Стараясь не попадаться на глаза кому – либо, он сторонился городов, деревень и вообще какой – либо населенной местности, прокладывая свой путь через леса. Скорое начало осени только благотворно способствовало его кампании. Серые облака, жадно скрутившие небо, густой пеленой закрывали землю от солнечных лучей, не давая проникнуть им на кожу Эдварда. Мелкий моросящий дождь опрокидывался с небес все чаще, застилая горизонт мутной дымкой, а ветер, разгуливающий в полях, чувствовал полнейшую свободу, хаотично изменяя свое направление и скорость.

По причине вынужденной быстроты своего перемещения Эдвард был не в силах наслаждаться красотой лона природы. За четыреста лет своей жизни в оболочке застывшего навеки существа, он научился замечать каждую деталь окружающего его мира и запоминать его с особой, присущей лишь вампирам, точностью. В красоте природы он находил необъяснимую прелесть, влечение и загадку. Недели он мог потратить, наблюдая за тем, как гусеница проходит свой жизненный путь, сменяя свою внешнюю оболочку, проходя через этап куколки и, наконец, обретая прекрасный живой образ чудесной бабочки, пусть столь не долговечный, но волшебный. Он наблюдал за зеленеющим ростком, набирающим силу с каждым днем, с каждым лучом впитанного им солнца и капли влаги, взращивая себя, будто бросая вызов всем: «Смотрите! Я смог! Я победил!». Эдвард наблюдал и пытался соотнести свою вампирскую природу с той, что зиждилась в каждой клетке живого существа, встречаемого им в это бренном мире. Но у него ничего не получалось. Он терпел поражение за поражением с каждым новым своим открытием и не находил абсолютно ничего, что могло бы связать его существование с по – настоящему живой и цветущей планетой, поверхность которой он топтал. Эдвард пытался понять суть вампирской природы, но только лишь все сильнее запутывал. Ему никогда не нравилось то, что он был не в силах уразуметь, и это его сильно раздражало. В конце концов, Эдвард смирился с неизбежным и оставил попытки, но где – то глубоко внутри он все же поселил возможность своего успеха, которая ждала своего часа, когда, наконец – то, сможет показать его истинную природу, способную быть отнесенной к части той, что так тщательно Эдвард изучал. Время ему было неподвластно, а ждать он умел, как никто другой.

К концу вечера четвертого дня Эдвард пересек Ла-Манш и достиг границы Англии. До столицы великого королевства оставались считанные мили. Дело оставалось за малым. Одушевленный близким концом, он прибавил скорости и через пару – тройку часов пересек границы Лондона. Уже сгустились сумерки. Затянувшие небо тучи поддались временному милосердному порыву и расчистили путь лунному свету, освещавшему дорогу путнику. Луна почти вошла в свои права, достигая своего цельного состояния. Близилось полнолуние. Эдвард нахмурился. Он поспешил к городу, настраиваясь на невидимую нить, прочно тянувшую его к девушке. Ночной город почти спал, закутываясь в полог темноты, все больше опускающейся на улицы Лондона. Эдвард пересек узкие улочки города и направился к окраине, сохраняя уверенный шаг и внимательно окидывая взором представшую его глазам картину. Многое изменилось за 400 лет его отсутствия. Мощеные улицы стали намного чище, и уже не держался в носу ясный запах исторгаемого всевозможными нечистотами зловония. Все – таки четыре столетия – это большой срок. Эдвард искренне надеялся, что время повлияло на людей таким же положительным образом, как и на внешний вид его родного, но ненавистного им города. Он все еще ясно помнил, какая жестокость царила в их сердцах, жажда кровавых зрелищ побеждала в них сострадание и жалость, искореняла все то человеческое, в чем он, будучи маленьким мальчиком, так нуждался. Эдвард, почувствовав, что воспоминания, опять нахлынувшие на него волной, обретают свою силу, тут же захлопнул свое подсознание, зарубив на корню все его попытки возобладать над разумом. Ведомый тайным магнитом, он продолжил свой путь. Каменные домишки города постепенно редели и в конечном итоге сменились песчаным пустырником, лишенным какой – либо растительности. Разгребая песок, Эдвард тихо шествовал, и ветер слабо овевал его лицо, словно приглашая за собой.

Через пару минут его глазам предстал одинокий домик, укутанный мраком. Деревянное двухэтажное сооружение имело довольно жалкий вид; потрепанное, с забитыми окнами, оно скорее походило на заброшенное, если бы не свет, пробивающийся сквозь щели между неаккуратно прибитыми деревяшками, придающий дому видимость того, что в нем кто - то живет.

Ветер донес до Эдварда тот желанный солнечно – сладкий запах. Он был на верном пути и, уже полностью подготовленный, направился к дому, но неожиданно знакомый запах, донесенный ветром со стороны дома очередным порывом, заставил его остановиться. Этот запах он узнал бы в любом случае, каким бы тонким и слабым он не казался. Это был запах обратившего его вампира. Запах Карлайла. Эдвард никак не ожидал подобного поворота событий. Что могло связывать фанатично увлеченного алхимией врача с этой девушкой? Он внезапно вспомнил, как судьба свела его с Карлайлом. Подсознание уныло подвывало, напирая на разум, разрушало плотину, служащую оградой от болезненных воспоминаний. Знакомый запах, как удар молота, сокрушил преграду и воспоминания холодной мутной волной наводнили голову, не оставив в ней ни капли чистого самообладания. Жуткие картины прошлого сменяли друг друга перед остекленевшими глазами застывшего Эдварда. Он снова переживал тот кромешный ад.