Лондон, май 1375 г.

Ночью город выглядел еще более устрашающим. И без того узкие улочки, вымощенные серым камнем, казались еще уже, вызывая у редких прохожих ясное инстинктивное желание поскорее покинуть давящее пространство и оказаться дома у теплого камина. Туман, стелящийся по закоулкам, напоминал огромного неповоротливого прожорливого слизня, заполняющего своим невесомым телом каждую канаву, выбоину и неровность покрытой влагой дороги. Изредка едкую тишину нарушал писк оголодавших крыс, вереницей перебегающих от очередной свалки к другой. Цокот копыт запряженных лошадей, яро погоняемых кучером, проносился по мостовой, быстро удаляясь в неизвестном направлении. Второсортная таверна уже готовилась к закрытию. Ее хозяин пинками выпроваживал перепивших матросов. Они, яростно ругаясь и вспоминая чью – то мать, мешками вываливались из таверны и разбредались по улицам города в поисках места ночевки. Вскоре последний пьяный возглас стих за поворотом и на какое – то мгновение установилась оглушающая тишина.

Ветер утих. Казалось, что, и он уже спит, устав бесконечно странствовать по свету. Наступила полночь. Лунный диск, старавшийся пролить хоть каплю света на мрачные улочки, то и дело подвергался нападкам серых беспринципных облаков, которым не было видно конца. В результате и он перестал сопротивляться капризам природы. Вот он, Лондон – туманный Альбион.

Внезапно ночную тишину прорезал быстрый топот чьих-то маленьких ножек. Свет фонаря осветил фигурку женщины, укутанной в серый дорожный плащ. Лицо ее наполовину было скрыто капюшоном, но даже мешковидный плащ не мог скрыть ее грации и плавности движений. В руках, прижимая к самому сердцу, она крепко держала сверток. Незнакомка казалась очень напуганной и возбужденной. Она резко оборачивалась при каждом шорохе, и ее прерывистое дыхание порой сходило на всхлипы и сдавленные рыдания. Пробежав пару кварталов, она резко остановилась перед обветшалым трехэтажным зданием. Сиротский приют. Быстро вбежав по каменной лестнице, она остановилась у потертой деревянной двери, перевела дыхание и сосредоточила все внимание на своей ноше. Откинув кружевную ткань, ее взору предстал невероятной красоты малыш. Уткнувшись носом в сжатые крохотные кулачки, он мирно посапывал чуть приоткрыв ротик. На пухлых щечках играл румянец. Темные реснички трепетали под тяжестью осевшей влаги. Она с любовью и нежностью вглядывалась в него, пытаясь запомнить каждую черту этого прекрасного личика.

Судорожно вздохнув, она провела кончиками пальцев по его щечке, будто пытаясь сохранить отпечаток этого события в своей памяти. По бледной щеке, оставляя влажную дорожку, скатилась слеза и утонула в складках ее одежд. Горячо поцеловав спящего ангела в лоб, она плавно с нежностью опустила его на холодные камни крыльца. Вытащив из кармана плаща пергаментный свиток, женщина вложила его в кружевные пеленки малыша, поднялась и постучала тяжелым латунным засовом в деревянную дверь. Три глухих стука раздались в тишине, эхом прорезали ночную мглу и затерялись в ночи. Медленно, не оглядываясь назад, она смотрела на одинокий сверток и, еле сдерживая рыдания, спустилась по лестнице. На первом этаже зажегся свет, и послышались шаркающие шаги.

- Кого черт принес на ночь глядя? - раздался заспанный жесткий голос за дверью.

Незнакомка, промолчав, в последний раз печально бросила взгляд на спящего мальчика, с силой прижала ладони к лицу и бросилась бежать, растворяясь во мгле ночного Лондона.

- Я спрашиваю, кто там?!

Так и не дождавшись ответа, дверь со скрипом отворилась и на улицу выглянула голова женщины в белом чепце. Лицо ее не выражало ничего, кроме явного недовольства. Глубоко посаженные маленькие черные глазки метались вокруг, но так и не обнаружили виновника, побеспокоившего ее чуткий сон. Сверток под ее ногами зашевелился и женщина, услышав детский лепет, метнула тяжелый взгляд вниз и сдавленно охнула:

- Только этого не хватало! Еще один подкидыш! Плодятся, как крысы, а потом раскидываются детьми налево и направо! Да накажет их Господь за такой грех!

Кряхтя, она вытащила свое тело за пределы дома, вразвалочку подошла к ребенку и склонилась над ним. Внимательно его рассматривая, она заметила свиток пергамента и грубо схватив, развернула. На желтой жесткой бумаге каллиграфическим почерком черными чернилами было выведено лишь два слова:

Эдвард Каллен.

Женщина, пробежав глазами по строчке, смяла пергамент грубо хмыкнув, и подняла ребенка на руки. Резко развернувшись, она погасила огарок свечи, догорающий в медном подсвечнике, расположенном над крыльцом, и зашла в дом, громко хлопнув дверью.

HEADER 

 
#1 kotЯ 29.07.2013 16:06
Хм. Эдвард Каллен? Так, так. Почитаем дальше.